Немцы входили в Березанскую по магистрали. Сейчас трасса Ростов – Краснодар обходит станицу, едва прикасаясь к ней. А тогда единственная дорога, соединяющая два больших города, пролегала почти в центре — там, где нынче раскинулась улица Красная.

Разумнее для жителей захваченной врагом территории было бы не высовываться, пережидая начало оккупации: пока не развернутся штабы, не приступят к работе комендантские подразделения, обеспечивая в станице новый порядок, быть на виду опасно. Бог весть что придёт в головы воякам, поди кто прекрати беспредел, если он начнётся. Но ведь любопытство вещь неодолимая. Даже немало стариков и взрослых людей вышло к дороге поглядеть, какие они – немцы-то, чего от них ждать? Что уж тут говорить о детях, самых любознательных существах из рода людского. Был среди них семилетний Миша Одарюк.

По хатам!

Вот что увидел Миша: много велосипедистов и мотоциклистов въезжали в станицу, и некоторые из них тоже с интересом вертели по сторонам головами, разглядывая местных жителей. За ними пошла тяжёлая техника. Большие автомобили и бронетранспортёры, гудя моторами, втягивались в улицы станицы, неся на себе солдат и разные военные грузы. Так много машин ни старым, ни малым станичникам видеть ещё не доводилось. Когда последние машины наконец ушли с дороги вглубь станицы и остановились, их водители и пассажиры стали распределяться по домам.

Чёрный юмор

Во дворе, где Миша жил с матерью, бабушкой, сестрой и братом, несколько солдат накопали картошки, развели костёр и поставили на него здоровенный чан с водой, чтобы сварить себе ужин. Маленький Мишин брат, трёхлетка, подошёл к ним близко. Один из солдат, совсем   молодой с виду, схватил ребёнка за ноги, перевернул и поднёс к чану, со зверским видом выражая намерение окунуть его в кипяток. Мальчик завизжал как резаный, его мать как стояла, так и рухнула в обморок. Солдат расхохотался: шутка удалась! Юмор не оценили не только местные жители. Один из сослуживцев весельчака отстегнул с себя ремень и изо всей силы несколько раз перетянул его по чем придётся. Люди вспоминают, что бил он не на шутку, стараясь рубануть побольнее, пряжкой, и яростно ругался. Потом он прогнал шутника со двора, очевидно, приказав больше не подходить к нему и близко. С тех пор об издевательствах над местными жителями ничего не известно, вероятно, они не повторялись.

Война – зло

В доме у Мишиной семьи стали квартировать несколько немцев – медиков. Днём они уходили на службу, а утром и вечером бывали в хате, занимая большую и лучшую её часть. Среди них был офицер, которого звали Ольгерт. Оставаясь наедине с хозяевами дома, он на ломаном русском языке высказывался о том, что война эта для всех бедствие, ошибка: пусть бы Сталин с Гитлером сами подрались и поубивались, зачем вовлекать в бойню столько людей? Дома у него осталась семья, война это зло. При сослуживцах он таких бесед не заводил.

Четвероногий друг

Ещё здесь во дворе квартиранты поселили щенка немецкой овчарки, месяцев четырёх от роду. Днём, когда немцы уходили, дети играли с ним. Всем было весело, и собаке и детям нравилась такая компания, так что резвились до вечера. А вечером приходили хозяева собаки и начинали её кормить, но аппетита у неё почти не было. Она съедала только небольшую часть своего ужина. Тогда ей с удовольствием помогали расправиться с едой дети: не пропадать же уже открытым банкам с отличной тушёнкой…

Немцы оперировали мальчика

Мальчишки есть мальчишки. Их суть в том, что если можно где-то найти неприятность и влезть в неё по уши, они это обязательно сделают. А на войне проблемы искать долго не надо, их вокруг навалом. Нашли пацаны снаряд. И естественно, что захотели его взорвать. Разожгли костёрчик, сунули в него тушку снаряда, спрятались неподалёку и стали ждать, когда жахнет. Тихо и тихо, не взрывается. Когда Миша высунулся, чтобы разглядеть железяку – когда же ты наконец рванёшь? – вот тогда он и рванул. Несколько небольших осколков пробили ногу мальчика. Больно было, конечно, но ходить пока что можно. И как вскоре выяснилось, можно было не только ходить, но даже и быстро бегать. Потому что на взрыв возле станицы набежали немецкие солдаты, быстро разобрались, что к чему. Они не стали никого тащить в комендатуру, а просто больно надавали пацанам шлангом по спинам и мягким местам и погнали их по домам, — пожалели мальчиков, потому что многие родные отцы в такой ситуации наподдали бы озорникам не меньше. Миша пришёл домой, по поводу больной ноги соврал, что упал, чтобы не получить от матери добавки к шлангу. Он лёг спать, но огнестрельные ранения не проходят сами по себе. Раны стали воспаляться, у мальчика повысилась температура, начались сильные боли в ноге. Тогда он признался, что с ним случилось на самом деле. Спасла его ногу, а вполне может быть, что и жизнь, помощь постояльцев: немецкие медики сделали ему операцию по удалению осколков и очистке ран.

Заживо похороненные

Летом сорок второго года в Березанскую стали свозить евреев из разных мест, откуда именно, мы сейчас сказать не можем. Их приводили или привозили к сельсовету, где они ожидали своей участи под присмотром немцев. Обращались с ними нормально, местным не запрещали разговаривать с прибывшими. Среди новичков были люди разных возрастов, разного вида, но больше всего запомнилась местным жителям девушка необыкновенной красоты, с косой до пояса. Евреи сказали, что немцы обещают им выделить землю неподалёку от станицы для постоянного проживания. Все ли из них верили в это, неизвестно, но очевидно, что старики-скептики не хотели пугать более молодых и доверчивых людей своими подозрениями. Пусть человек верит в то, во что ему хочется, потому что реальность слишком страшна.

         Когда евреев набралось здесь несколько десятков, их отвели к тому месту, где позже построили кирпичный завод. И всех расстреляли, а потом закопали пробитые пулями тела в общей яме. Среди расстрелянных были ещё живые, когда их засыпали землёй. И в ту ночь, и ещё некоторое время после этого слышны были стоны заживо похороненных людей. После войны останки были перезахоронены в станичном парке, однако долго при рытье ям или карьеров в тех местах под лопаты попадали человеческие черепа.

Случай

На войне гибли не только в боях. Были болезни, тут им раздолье и всевластие, были и несчастные случаи. Немцы однажды гоняли на машине, хорошенько напившись алкоголя. Где-то водитель допустил просчёт, и машина опрокинулась в районе семнадцатой гребли. Четверо немцев погибло, их похоронили сослуживцы там, где сейчас улица Пушкина. И на том месте до сих пор пустырь, хотя вокруг все застроено. Улица хорошая, и место неплохое, а селиться на могилах никто не пожелал.

Страница истории

Вот такую страничку истории станицы Березанской открыла нам Людмила Королёва, в девичестве Одарюк, которая знает её по рассказам отца Михаила Ивановича – того самого мальчика Миши — и других переживших те времена родственников.

Дедушка Людмилы Михайловны, Иван Васильевич, ушёл на фронт в сорок первом, и больше семья его не видела. Пропал без вести. А лет ему всего тогда двадцать восемь – жить да жить бы. Сорок четыре года жена Ольга Ефимовна ждала его возвращения — до самой своей смерти, верила, что однажды её Ваня вернётся домой. Только в 2009 году выяснилось, что он умер ещё в сорок третьем году в одном из госпиталей от ран. Страшные эпизоды истории, но, не зная их, мы ничего не поймём о нашем нынешнем времени.

Евгений Бойко, 2020.

Жил в Бейсужке такой казак – Иван Кановка. На земле крепко стоял, хозяйство не последнее в хуторе имел. Была в его судьбе некоторая досада. Всё хорошо, любое дело у него, что в поле, что во дворе ладится, жена — дай бог любому дельному казаку такую же. Однако что ни год почти, несёт она ему детей – девку за девкой рожает. А мальчишку как же хочется… Не просто хочется, а надо бы наследника пацана в семью. Подрастут дети, родители состарятся, и что, всё имущество на приданое раздать придётся? Кому ж наследство оставлять? Досада. Семь девчат в семье стало. Последнюю, младшую, назвали Анной, летом двадцать восьмого года родилась. Хоть и одни девки дома, зато боевые все, весёлые. Мать их, Надежда Никитична, и на язык, и на дело остра была – чужой не цепляй, обрежешься!

Анна Ивановна что из тех времён об отце помнит, так это что его дома почти не бывало – всегда в поле пропадал, работы было невпроворот. «Кулаком» его советская власть назвала. Наёмные работники были, немало за ним земли в поле числилось, лошадей, коров и прочего скота держал немало, а у маленьких детей были няньки – роскошь какая! Сейчас таких зовут «успешными предпринимателями», фермерами, а тогда вот так: «кулак» и всё, во враги записали. Уже и благополучия ни у кого на селе не осталось, голод тридцать третьего года начался.

За несколько лет в семье умерли четыре дочери: слабеет человек от долгого недоедания, и любая болезнь его легко свалит. Анна выжила. Она с подружкой-одногодкой тогда ночами ходила в колхозное поле воровать зерно. Ножницами щёлк-щёлк со стеблей колоски пшеничные, а слышно далеко в тихой ночи. Объездчик полей из Выселок на работу в хутор приезжал. На шум прискачет и стоит молча, слушает. Девочки от него за курган схоронились, как мыши замерли. Стоит-стоит сторож, потом грозится: «Вот я вас сейчас в станицу заберу, в милицию!». Наверно если б очень захотел, точно бы детей нашёл и увёз бы, но ограничивался угрозами. Уедет восвояси, а девчата снова ножницами щелкают, есть-то больше ни им, ни семьям нечего. Колоски домой принесут, зерна в ступе потолкут, да хоть кашки жиденькой сёстрам покушать можно будет.

Усть-Лабинский лагерь

В тридцать седьмом году пришла милиция Анину семью раскулачивать. Землю всю забрали, дом со всем содержимым описали, одежду, вещи. Даже одеяльца детские на казну записали. Ивана собрались арестовывать, а что это значит? Значит в лучшем случае долгие годы его дома не будет, станет человек по лагерям маяться. В худшем и не увидят его близкие уж никогда, сгниёт человек за колючей проволокой. Здесь его жена проявила свой боевой отчаянный характер: вцепилась милиционерам в шинели, пока муж убегать стал. И удержала от погони, хоть и неслабые мужики от неё отбивались! Не стесняясь, хватала представителей власти за шиворот и высказывала всё, что думает, о представителях такой власти. Тогда, раз так, милиционеры взяли её с младшей дочкой и отправили в неволю – в лагерь под станицей Усть-Лабинской. Вскоре её муж вернулся в хутор, но его уже не трогали, отыгравшись на жене.

Поросёнок вместо дома

Год Анна Ивановна провела в лагере с матерью. Боевой характер Надежды Никитичны проявился и там. Её назначили поваром, и спуску ни собратьям по несчастью, ни лагерному начальству казачка не давала. Всё на кухне и вблизи неё делалось как положено, еду зэки получали вовремя и всю что по закону положено. Зла на повариху с характером не затаили. Когда её отпускали на волю, ещё и наградили – вручили на память поросёнка. Так и шли они втроём к дому, до самого Бейсужка: мать, дочка и впереди, неутомимо собирая на себя грязь из всех окрестных луж, бодро возглавлял поход свинёныш.

Пришли, но их бывший дом был, конечно, уже занят. Отец с выжившими сёстрами селился в пустующей хатке. Мать пошла работать в колхоз, больше некуда податься было. Аня помогала матери трудиться в поле. Эта работа плохо спасала от голода – за неё платили трудоднями, до выдачи продуктов надо было ещё как-то дожить. А спасением была кража зерна и овощей с колхозных полей и хранилищ, поймают на этом – посадят, так ведь по-другому не проживёшь. Так и дожили до войны.

Тихая война

Ивана Ивановича на войну не призвали: годы не те. Когда в хутор пришли немцы, они поставили на крыше хаты, где теперь жила семья, зенитную установку. Скорее всего, это был малокалиберный автомат, вряд ли даже специально укреплённая крыша хуторской хаты выдержала бы орудие серьёзного калибра. Жили немцы и в домике семьи Кановки, и в некоторых других. Репрессий здесь не устраивали, сосуществовали с населением, можно сказать, мирно. По рассказам Анны Ивановны, занимались они в свободное время тем, что волочились за красивыми девчатами. Свободного времени у немцев здесь было навалом, и красивых девчат тут без счета, потому быстро стало привычным делом, что матери с руганью гоняли немецких ухажёров от своих дворов: кубанцы вообще не отличались любовью к пришлым, а здесь ещё и захватчики. Шансов на успех среди местных красавиц для вояк в серых мундирах практически не было. Ещё некоторые из оккупантов стали со временем наглеть. Стали они требовать отдавать им куриные яйца, а кое-кто из солдафонов и вообще начал приворовывать самих куриц.

Иван Кановка, как и другие местные, сначала молча глядел на оккупантов. Никаких причин любить Советскую власть у казака не было, но и становиться на сторону захватчиков не позволяла совесть. Потом у него зачесались руки, и он посоветовался с женой: может ему податься в партизаны, дать прикурить этим наглым воякам? Чего они, вражины, как дома здесь расположились…

Жена не поддержала его в воинственной затее, напротив: до сих пор со стороны немцев не было ни единого выстрела, никаких враждебных действий в отношении населения, зенитка стоит на крыше «для красоты». «Хочешь, чтобы немцы воевать с нами начали, спокойная жизнь надоела? Лишние дочери у тебя в живых остались? Ну пойди, пойди, повоюй», — остудила она пыл мужа. Тогда мужчина стал подолгу пропадать неизвестно где, и появлялся дома очень усталым.

Вполне может быть, что он таки делал дела вместе с земляками подальше от своего хутора, которые немцам очень не понравились бы, узнай они об этом. Но чем бы казаки ни занимались, держали они это в тайне и от врага, и от жён.

Анне Ивановне запомнилось, что у одного из постояльцев отец там, в Германии, был обувным мастером. И этот немец долго удивлялся обуви местных жителей: как можно ходить в лаптях? Двадцатый век на дворе! Потом он снял мерки со всех хозяев дома и пообещал, что после войны пришлёт всем достойную человека обувь. Выполнил бы он обещание, или нет, неизвестно, потому что война закончилась совсем не по его планам.

Несмотря на то, что Надежда Никитична возражала против воинственности мужа, у неё самой был немалый грех перед оккупантами. Когда советские войска ушли, а хутор взяли немцы, она где-то нашла раненого солдата. И умудрилась спрятать его буквально посреди хутора – в давно заброшенном общественном туалете, который далеко обходили брезгливые немцы. Поставила там стул, носила по ночам еду. Попадись она фашистам, враз бы кончилось их добродушие: расстрел полагался за такие дела. Прошло больше месяца. И солдатик, хоть и всегда сидел среди вони, потихоньку выздоровел, набрался сил и однажды ночью ушёл искать своих. Он обещал спасшей его казачке после войны жениться на ней, чем вызвал немалое её неудовольствие – при живом-то муже надо получше думать, что говоришь женщине, даже из наилучших намерений…

Женская движущая сила

Когда немцы из хутора ушли, всех способных воевать мужчин забрали на фронт. Остались одни дети, старики да женщины, им и довелось, как раньше было принято говорить, «поднимать народное хозяйство». Вся тяжесть работ легла на них, и дети были полноценными помощниками в доме и на поле. Ане довелось закончить всего пять классов, дальше ей было не до учёбы. Война однажды закончилась, но легче и сытнее жизнь стала не сразу. Мужчины вернулись далеко не все, в некоторых семьях погибли сразу несколько мужчин.

Звание «Труженик тыла» девушка заслужила несмотря на то, что в конце войны ей не исполнилось и семнадцати лет. Не обошла беда стороной и их семью — муж старшей сестры погиб. Эта сестра потом работала в колхозе телятницей, за свой труд получила несколько наград, в том числе и орден Ленина – одну из высших наград СССР.

А средняя сестра, радист по специальности, была направлена в Азербайджан, где вышла замуж и осталась жить. Сама Анна Ивановна двадцать лет работала в Выселках строителем, она участвовала в постройке зданий, которые и сейчас служат людям: первой и семнадцатой школ, корпусов универмага и гастронома. Здесь она вышла замуж, родила дочь.

Так получилось, что именно ей пришлось стать «мотором», движущей силой в жизни семьи своей дочери. Надо было ставить на ноги двух внучек, не давать им утонуть в отчаянии и нищете. И здесь очень пригодился боевой характер и неунывающий дух, унаследованные Анной Ивановной от своей матери.

Спокойной жизни, долгого отдыха, беззаботности ни у взрослых женщин, ни у девочек очень долго не было вообще: большое домашнее хозяйство и огороды отнимали все силы и время. Зато ни в чем девочки ни в воспитании, ни в обладании хорошими вещами не отставали от своих ровесниц, у которых были неплохо зарабатывающие отцы.

Пришло время, и с помощью бабушки внучки получили хорошее образование. Сейчас Анне Ивановне Бурляевой 92 года. Прошло время, когда она заботилась о дочери и внуках, теперь есть кому позаботиться о ней самой: дочь, внучки и четыре правнука очень любят свою бабулю.

Евгений Бойко, фото из семейного архива.

В этот день Борис Максимович надел свой праздничный пиджак со множеством наград, среди которых медаль «За освобождение Праги», «За победу над Японией», орден Красного Знамени. Надо сказать, что вес их приличный и не позволяет бывшему артиллеристу выпрямиться.

Борис Максимович рассказал, за что он награждён орденом Красного Знамени. А дело было так. Пока его артиллерийский расчёт собирал трофеи, поступил приказ от командира батареи Троценко стрелять по немецкому обозу. Он представил себе дорогу и овраг около неё, навёл орудие и первым же снарядом попал в цель. «Молодец! Отличная стрельба!», — похвалил его командир взвода. Дальше последовал беглый огонь. От обоза ничего не осталось.

Показал Борис Максимович и удостоверение ворошиловского стрелка, полученное им в 1953 году. А ещё поделился воспоминанием, как их, семнадцатилетних пареньков не пустили на фронт, а предложили на другой стороне Волги работать в колхозе. И лишь с третьей попытки призвали, когда ребята на год прибавили себе возраст. Только не сразу попали мальчишки на войну, сначала прошли учёбу в полковой школе, где готовили средний командный состав. Выпускники училища сразу направлялись на фронт в действующую армию.

На вопрос о том, как кормили и хватало ли еды, Борис Максимович пошутил: «Кто ж вам скажет!» В разговорах время прошло незаметно, сняв тяжёлый пиджак, ветеран проводил гостей до калитки.

Редакция газеты поздравляет Бориса Максимовича с 96-й осенью и желает ему ещё много таких тёплых солнечных дней в жизни.

Нина Вороновская.