Имение всем на загляденье

Казачья офицерская семья – отец и два его сына — поставила усадьбу в очень хорошем месте. До Березанской, где они постоянно жили, было всего три километра, вплотную к участку несли воды реки Бейсужёк и Гаджировка, а единственная тогда соединяющая Ростов и Краснодар дорога шла к усадьбе впритирку. Была она грунтовой, с кюветами и обочинами – всё как положено – но в дождь по ней ехать проблематично было. Так ведь другой тогда не было.

Любой промысел тут начинать можно, и всё будет ладиться. Да и кроме того что выгодные, очень уж красивые места казаки себе приглядели. На слиянии рек они поставили дамбу, оборудовали её двумя шлюзами: один чтобы рыбу пропускать на нерест и сбрасывать лишнюю воду в половодье, а другой шлюз крутил колеса мельницы и динамо-машины, дающей свет в имение. Больше двадцати гектаров заняли сады и виноградники, в глубине которых их владельцы поставили двухэтажный дом с огромным залом, одних только спален было в нём одиннадцать.

И, как это всегда бывало, потянулись сюда люди – в работники наниматься. Возникла целая улица из хаток, пошла вдоль берега Гаджировки разматываться. Естественно, что хутор назвали в честь владельцев усадьбы – Мальцево.

Кто сюда шёл, чтобы на новом месте селиться? В основном, конечно, те, у кого в станицах жизнь не задалась. Чаще всего иногородних легко на переезд поднять было, казаки куда прочнее жили. Родился у казака сын – государство ему восемнадцать гектаров земли выделить обязано, у старшины казачьего – полсотни гектаров, а у офицера в семье пополнение – все сто гектаров подавай, по закону так положено, чего ж так не жить? У иногородних же на казачьих землях с имуществом совсем туго было. Вот и шли на переселение чаще иногородние, случалось, что обнищавшие казаки переезжали. А из глубины России крестьяне сюда шли, на всё согласные – совсем там, похоже, жизни не было. И в батраки за харчи россияне были идти готовы, и в аренду землю брать на кабальных условиях в радость им было.

Непростая штука — хата

Здесь мы можем немного подробнее, чем обычно, рассказать о том, как наши предки строились, а то всё «хата» да «хата». Непростая штука – хата, на самом-то деле! Целых три глиняных карьера неподалёку от хутора было, и в каждом глина и песок особого сорта: одни годились на стены, другие на полы шли, третьими отделку завершали. Вроде просто кажется: турлук там, саман, камыш с половой… Ничего подобного!

 По особому рецепту готовили ингредиенты строители для разных частей зданий. Вот посмотреть на неё, эту хатку – невзрачное на вид что-то, неказистое, но это только внешность такая. И стены, и пол, потолок, всё «дышит», всё запускает внутрь свежий воздух, надёжно защищая от холода и не допуская внутрь нашу сумасшедшую жару. Тем и спасались наши предки от грубых выходок природы, что ставили домики с большим умом; кондиционеры и рефлекторы разве что в фантазии разных да винчи и кулибиных были, но никак не в продаже. Где в голом поле возьмёшь дров, если зима выдалась холодная? Нигде, одни кизяки да солома в печку доступны, но не дрова и тем более не уголь. А за плюс пятьдесят на дворе с восхода до заката, как выжить, чтобы солнце не убило?

Вот эти на вид простые и невзрачные хатенки с глиняными полами и стенами и камышовыми крышами от погоды и спасали, надёжно храня тепло зимой и прохладу летом.

Мы осмотрели в посёлке Заречном поставленные где-то в начале прошлого века подобные постройки, уход за одними из них прекратился тридцать, за другими — пятьдесят лет назад. Уцелели они во дворе семьи Кадигроб. В одной из них, в хозяйственном сарайчике, проломилась дыра в стене, но камышовая крыша до сих пор в любой дождь ни капли воды не пропускает! Другая постройка облезла отделкой по внешним углам, но как стояла прочно, так и стоит, принципиально не уступая времени. Подремонтируй её саманом, подмажь снаружи, так она, наверное, ещё столько же простоит! Внутри тесновато, одна, максимум две комнатки да сени (прихожая). Семьи часто были большими, в пять-семь человек, а в морозы сюда забирали со двора телят, козлят да поросят, чтоб они не поморозились. Теснота, но не обида.

 А одно из глиняных зданий покрыто черепицей; это вообще фантастика! Цинковые крыши могли позволить себе только хозяева тех мест, настолько дорогими они были, да и черепица-то очень дорого стоила. А эта к тому же с французским клеймом – представьте, во что обошлась одна доставка…

Так что некоторые хуторяне жили, мягко сказать, очень и очень небедно, тем не менее ставя себе хаты, а не хоромы – то ли из скромности, то ли из соображений практичности.

Нет уз святее товарищества

Первое время жили пионеры новых мест дружно, «обществом». Это в станицах чванились достатком, происхождением, обособлялись кастами, даже школы и кладбища для казаков и пришлых раздельными были. Но в новорождённых хуторках было не до спеси. До ближайшей «жизни», в данном случае до Березанки, было всего три километра, но это сейчас «всего», когда машина вас домчит за несколько минут до места, а тогда? В метель или суховей, пешком или верхом, быстро не получится. Случись несчастье, «скорой», пожарных, соцзащиты или спасателей предусмотрено не было. Вся надежда в беде на тех, кто рядом, — на земляков-хуторян. Хуторяне сами себе и врачи, и пожарные, и полиция. Потому и воротить нос от соседей – дескать мы казаки, а они пришлые, в ту пору здесь принято не было.

Магазины в округе появились не скоро, да и не было в них особой нужды. Одежду, инструменты, спички, соль, керосин запасать не каждый день нужно. А что касается продуктов, так тут все были на подножном, вернее на подручном, довольствии: что вырастил, то и твоё.

Земли у всех было вдоволь. Даже после революции, когда огороды ощутимо поурезали, все равно участка меньше гектара ни у кого не было, иначе не прожить. Для нас, современных жителей этих мест, урожайность зерновых меньше полусотни центнеров с гектара вообще несерьёзной кажется, а в то время не каждый год и пятьдесят пудов хлеба – восемь центнеров, как ныне считаем – с гектара собирали. В каждом дворе корова — семьи кормилица, и лошадь, чтобы в поле работать возможность была; ну и мелочи всякой кому сколько по силам: овец, коз держали. Овощи, фрукты, ягоды прожить помогали.

Новые хозяева

К началу двадцатого века появились в Мальцево и другие хозяева. То ли дела у казачьей знати пошли не так весело, ка прежде, то ли был какой экономический расчёт, но стали они понемногу свою землю другим продавать. Известны фамилии первых приобретателей участков: Мелешко, Кадигроб, Коваленко, Ростовский, Яценко, Целуйко, Бондаренко и другие. Многие потомки этих фамилий и по сей день населяют посёлок Заречный, который почти заместил ныне хутор Мальцево. Подробнее об этом мы расскажем чуть ниже, а сейчас заметим, что самыми заметными и значимыми для истории этих мест покупателями стали братья Кирносы – Архип и Тимофей Григорьевичи. Они приобрели землю в две сотни гектаров площадью и основали на ней свою миниатюрную империю. Свидетельства их хозяйствования сохранились и поныне, причём некоторые из них пребывали очень долго вполне в рабочем виде. Они посадили огромный фруктовый сад, разбили виноградник. Лозы, ведущие род от тех, что завезли братья, до сих пор растут в некоторых дворах посёлка; их гроздья славятся как непревзойдённое сырье для изготовления домашнего вина. Изготовленное зареченцами из круглых небольших виноградин вино – это чудо, амброзия! Вкус, которому немного равных среди даже очень дорогих вин, в груди лучи солнца и «мир во всем мире» после первой же чарки… Братья развернулись вовсю. В их хозяйстве было две паровых молотилки – а и одна была большой редкостью даже в крупных хозяйствах, — конюшня, коровник, свинарники, плотницкая и мехмастерская, мельница, зернохранилище, гостевой дом; при всём были свои мастера, настоящие умельцы. За что бы Кирносы ни взялись, всё им удавалось на славу, всё делалось образцово, хоть тотчас на выставку. Почему так, что за хозяева сказочные такие? Да, почти что сказочные. Трудились они со своими наёмными работниками вместе, с ними ели, участвовали во всех делах и начинаниях в качестве не только заказчиков, но и сами ж были в исполнителях. Построили для рабочих бараки, по тем временам вполне комфортабельные и современные. Кстати, по сей день в них живут люди… Платили не скупо и исправно, каждую неделю. И были у них сады – соседям зависть и загляденье, в отлично оборудованной конюшне очень дорогие кони, в хорошем коровнике породистые коровы. Дом у них был очень большой и представительный, так ведь это не только роскошь – это для бизнеса важно было. Лучшие работники шли к ним проситься на работу. И от Мальцевых, и из далёких сторон приходили, а братья отбирали людей по добросовестности и трудолюбию. Кто в деле чего стоит, они прекрасно знали, потому что работали с ними плечом к плечу.

Совсем другая жизнь

Так всё было до революции, дела более-менее на хуторе ровно шли. После, конечно, поменялось очень многое. Перемены дошли сюда хоть и не сразу, но большие. Куда делись Мальцевы, мы не знаем. Братья Кирносы до начала всеобщей коллективизации жили спокойно, их не трогали: они издавна помогали революционерам-подпольщикам как спонсоры и укрывали их, а у наёмных работников во всем хуторе не возникло к этим хозяевам ни одной претензии. Старых обид никто им не припомнил, потому что припоминать было нечего. Перед 1927 годом они добровольно отписали всё имущество государству и уехали – по одним данным оба в Москву, по другим сведениям один из них остался жить в Березанской, зарабатывая на жизнь работой сапожника. Те из владельцев земли, кто не хотел расставаться с нажитым, пострадали, некоторые вместе с роднёй: есть рассказы о расстрелах целых семей.

Хозяева исчезли, а хутор остался, хаты и огороды ни от какой власти с собой не утащишь. Да и для людей что одна власть, что другая, — жить всё равно-то надо. Хотя жизнь становилась совершенно иной. Работать по-прежнему надо было от зари до зари, чтобы прокормиться, но за этот труд пришлось получать трудодни – отметки на бумаге, а не урожай. От трёх до семи килограммов зерна за трудодень выписывали, так это ж когда их ещё на руки выдадут, дожить надо… А тут пришла новость: здесь решили основать психиатрическую колонию. Надежда Крупская была председателем комиссии, которая подыскивала для таких учреждений места, и вот выбор пришёлся на хутор Мальцево. Война убивает не всех, но всех, прошедших так или иначе через её лапы, она обязательно калечит, не всегда физически. Она ломает психику людей, которые богом и природой предназначены совсем не для участия в массовых убийствах себе подобных в роли хоть жертвы, хоть палача. После Первой мировой и гражданской войн в стране осталось очень много людей, психика которых была разбита в щепки. Что с ними делать, куда девать? Существующие больницы не могли вместить бывших солдат, женщин, стариков и детей, которые сошли с ума до такой степени, что самостоятельно жить уже были не способны. В новые больницы, а куда ещё их денешь… И вот на основе усадьбы братьев Кирносов стали создавать заведение для приюта утративших разум людей. Это стало началом образования посёлка Заречного и заката хутора Мальцево.

Рождение Заречного и закат Мальцево

Посёлок, пока ещё безымянный, рос и расцветал, прижавшись к одному из краёв хутора, постепенно поглощая его. Всё больше домов и улиц отходило к посёлку территориально. Преимущества жизни и работы в психколонии для любого местного жителя были очевидны: не надо идти в поле, если ты закончил специальные курсы – можно стать санитаром или медбратом и работать в палатах колонии; и потом, здесь платили наличными деньгами регулярно, а в колхозах отмечали трудодни. В посёлке построили клуб, открывали курсы медсестёр, расширяли подсобное хозяйство больницы, и сюда со многих окрестных хуторов пошли люди жить и работать. Позже, в пятидесятые годы, главным врачом больницы был назначен Михаил Кочмала, он и дал посёлку известное всем теперь имя. Здесь появилась асфальтовая дорога и тротуары. А когда в посёлок провели газ и построили бетонную трассу Ростов – Краснодар, приговор хутору, в котором по сей день нет газа и водопровода, обжалованию уже не подлежал. Ещё и школу, собственноручно построенную хуторянами, перенесли в посёлок…

Шрамы военных лет   

Скажем и о военных годах. В Заречном глобальная бойня отметилась так, что требует отдельного исследования – здесь произошёл массовый расстрел сотен пациентов и сотрудников психбольницы. На истории хутора Мальцево тоже остались шрамы от тех лет. Немцы пришли сюда стремительно, красноармейцы отступали, похоже, неорганизованно, и один из солдат остался на территории хутора, когда его уже занимали враги. Две девушки 15-ти и 20-ти лет – Ольга Волошина и Елена Скоморохина – спрятали его. Однако кто-то из соседей сообщил об этом новой власти, фашисты вытащили солдата из укрытия и тут же, не выходя из двора, убили выстрелом в голову. Счастье, что девчат не постреляли. Это случилось в августе 1942 года. О погибшем известно, что был он родом из станицы Кореновской, совсем молодой парень, единственный сын в семье. Хуторяне похоронили его и много лет ухаживали за могилкой.

И ещё один эпизод тех лет. Когда советские войска отходили, над хутором, прямо над греблей, завязался воздушный бой, в котором был сбит наш истребитель. С земли было видно, что самолёт упал в районе березанского кладбища. Туда побежали трое поселковых мальчишек возрастом по 10-11 лет, чтобы помочь лётчику, если он ещё жив. Опасно, конечно, но что это за мальчишка, который пропустит такое событие? Многие их сверстники во все времена за меньшее рисковали головами. Они нашли упавший самолёт, лётчик был мёртв, его документы кто-то уже унёс, а затворы с пулемётов и авиапушки были сняты. Без затворов это не оружие, а металлолом. Мальчики пошли домой, но прийти к кладбищу оказалось легче, чем уйти: их перехватили немецкие мотоциклисты. Не обнаружив важных деталей оружия и документов погибшего лётчика, немцы посадили их для допросов в подвал одного из домов в Заречном, трое суток не кормили и не давали воды. Жара тем летом стояла выше тридцати градусов. Один из местных мужчин как-то договорился с полицаем и передавал мальчишкам воду, чтобы они не погибли от жажды.

Мальчишкам повезло: не добейся немцы информации, кто обыскал самолёт, конец бы им пришёл образцово-показательный, казнили бы как пить дать для острастки другим жителям. Однако один из немецких информаторов сообщил им, что есть сведения: раньше всех на месте падения самолёта побывал казак-березанец, он и забрал затворы и документы. А кто именно это был, выяснить возможным не представляется – в Березанской, старинной станице, казаки своего станичника не сдадут чужакам ни под какой угрозой. Так и заглохло у немцев это дело на стадии расследования, пацанов отпустили, дело замяли. После войны стало известно, что погибший лётчик – Леонид Семенов, командир эскадрильи. Сейчас на месте его гибели установлена стела.

Вспомним кровное родство

В отличие от многих «собратьев по несчастью» — близлежащих хуторов Искры, Бураковского и Гаджировки – Мальцево все невзгоды и перемены пережил, от полного исчезновения его спасли близость к станице Березанской и примыкание к посёлку Заречному. Но если раньше даже в Кореновке кого ни спроси, все о нем знали, то сейчас немногие жители нашего района в курсе, что это и где – хутор Мальцево. Та же история, что и с людьми, когда известность детей превосходит славу знаменитых в давние времена родителей. Однако же до сих пор в наших краях, говоря о молодом человеке, жители глубинки обязательно упоминают: это сын того-то или внук такой-то, и сразу о человеке складывается начальное представление. Наверное, по этому же принципу не стоит забывать о кровном родстве кубанских станиц и поселков. А по всем статьям ныне далеко известный добрым именем посёлок Заречный – прямой потомок хутора Мальцево и наследник других окрестных хуторов.

Создание этого материала стало возможным благодаря помощи Александра Семеновича Шкляр, жителя поселка Заречного.

Снимки старинных хат сделаны во дворе домовладения семьи Кадигроб в пос. Заречном.

Евгений Бойко.

Жизнь людей, именами которых называют города, редко бывает скучной. А тут хоть не города, а хутора, зато их существование стало возможным благодаря только этому человеку.

13 детей в семье Шишкиных

Родился Яков Петрович в станице Новокорсунской, относящейся к Тимашевскому району. Большую часть жизни он провёл на хуторе Сухая Балка, который располагался рядом с современным нам посёлком Новоберезанским. Семью он завёл не то что большую, а огромную по любым меркам: у него было семеро своих детей и ещё шесть приёмных. Усыновителем он стал, потому что один из его дальних родственников был убит ударом молнии, а жена этого родственника пережила мужа менее чем на год. И вот состоятельный родственник Яков Шишкин взял их детей на попечение, растил их и обучил, не делая разницы с детьми родными.

Уклад жизни

Вот что мы знаем об укладе жизни в его семье: была традиция кормить хуторян-земляков. Многочисленные в этой семье женщины готовили ужин для десятков гостей, а перед едой сам хозяин читал землякам Библию. В огромном доме было всего две кровати, на которых спали глава семейства и его жена, все другие домочадцы спали на полу, на тюфяках. Самых младших детей укладывали на сундук, чтобы, не дай бог, на них кто не наступил спросонку.

Сыновья выросли

Когда сыновья превратились во взрослых парней, пришла пора отделять их от себя: хоть и есть своя мельница, и другие предприятия поменьше, наверно, были, однако хутор маленький. Места развернуться нескольким хозяевам тут не было. Наследство в те времена распределяли по старшинству: самую лучшую и большую долю получал старший сын, потом наделяли детей средних, а уж младшие получали что останется. Таковы были правила.    

Шишкина гребля для старшего сына

Тогда, отселяя старшего сына Степана, отец перекрыл дамбой речку Гаджировку и поставил на её берегу мельницу. Эту дамбу старожилы Заречного по сей день знают как Шишкина гребля. Он создал необходимое для жителей многих окрестных хуторов предприятие, которому нужны рабочие руки, и понемногу мельница и жильё сына обросли другими домами. Так образовался хутор Шишкин – неподалёку от того места, где сейчас посёлок Заречный, и совсем близко от мест расположения хуторов Красное Знамя и Искра.

А для старшего из приёмных сыновей он также в степи поставил маслоцех. И вот неподалёку от места, где сейчас Иногородне-Малеваный, постепенно выстроился в степи ещё один хутор Шишкин.

Шишкин беседовал с Лениным

Произошла революция, прошло некоторое время, и стало ясно, что вскоре жизнь изменится. Чтобы понять грядущие перемены и вписаться в новую жизнь, Яков Шишкин поехал в Москву – добиваться встречи с Лениным. Простому смертному дождаться беседы с председателем Совнаркома было, пожалуй, нереальной задачей, но простой смертный не называет населённые пункты своим именем. Человеком Яков Петрович был явно необыкновенным. В 1918 году он пообщался с первым лицом нового государства и вернулся домой. После этой поездки он долго был молчалив и задумчив, говорят, что по вечерам уходил за хутора посидеть в одиночестве на кургане – думал думу.

Отдал всё Советской власти

Через некоторое время Яков Шишкин пошёл в сельсовет и написал заявление, в котором отрёкся от всей собственности своей семьи в пользу государства. Маслоцех, мельницы и другие предприятия добровольно отдавались советской республике с одним условием: чтобы бывшему владельцу дозволялось работать на мельнице простым работником.

Власти согласились, и Яков Петрович буквально до смерти был мельником на бывшем своём предприятии: он умер во время работы.

Этим невероятно трудным решением – добровольно отдать до щепки всё заработанное самим и своей семьёй – он спас родню от многих горестей. Пообщавшись с Лениным, мудрый патриарх прекрасно понял, с кем теперь придётся иметь дело и чего ждать от новой власти.

Действительно, те из хуторян и дальних родственников, кто пытался оспорить у государства отъём у них собственности, уехали в ссылку, из которой вернулись далеко не все. Семья же Шишкина в эпоху раскулачивания проблем не знала.  Умер Яков Петрович в 1947 году.

Дети Шишкина на войне

Нам известно, как сложилась судьба некоторых его детей и внуков. Все сыновья Шишкина воевали в Великую Отечественную, двое из них – Михаил и Дмитрий – как герои войны внесены в проект «Дорога памяти» Министерства обороны РФ. Один из сыновей, Константин Яковлевич, в советское время был рядовым тружеником в колхозе. Виктор погиб молодым, Михаил стал кадровым военным, прошёл войну и был убит на службе в 1948 году.

Старший сын Степан, бывший владелец мельницы, погиб под Прагой в 1945 году. Дмитрий пошёл на войну в 1941 году, демобилизован только в 1948-м.

Судьба детей

Большинство из уцелевших членов семьи Шишкина в пятидесятые годы, в период угасания хуторов, переехали с территории Выселковского района в Тимашевский район. Все дети Якова Петровича получили высшее образование. У шести его сыновей родилось по одной дочери, и почти все девушки – внучки основателя хуторов, кроме одной, независимо друг от друга стали инженерами. Старшая дочь Якова Петровича в период эпидемии холеры, вспыхнувшей в Воронеже, поехала туда к мужу, и они больше не вернулись и не отозвались; вероятно, умерли от болезни.

Память хранит историю

Нет больше обоих хуторов Шишкин, нет и Сухой Балки. На Шишкиной гребле ещё виднеется бетонное основание стоявшей тут когда-то мельницы.  Осталась только память, которая висит на волоске: уйдёт ещё одно поколение, и всё, вживую вспомнить хоть что-то о нашей недавней истории будет некому. 

От редакции

За рассказанные нам факты благодарим Надежду Дмитриевну Урывскую, в девичестве Шишкину, — внучку Якова Петровича, дочь Дмитрия Яковлевича Шишкиных.

Евгений БОЙКО.

50 дворов и 4 улицы

Этот хутор стоял километрах в шести от Новодонецкой. Был он большим, около пятидесяти дворов в четыре улицы, да каких дворов – площадью в гектар и больше. Выходили дворы к речке, и в их расположении и размерах было спасение для людей: работой в колхозе не проживёшь, ни сыт, ни одет не будешь. Колхоз, так сказать, помогал прожить материально, но никак не содержал своих работников. После уборки кукурузы, подсолнухов, свёклы люди шли и мешками, вёдрами долго ещё подбирали то, что оставалось гнить в земле и валяться на поле, такие были технологии.

Это сейчас пройдёт разок какой-нибудь «Джон Дир» или «Клаас», а за ним и воробью не накормиться. А тогда все уборки, как и посевы, проводились вручную, и с потерь долго зимой питались коровки, птица и другая живность, которая в свою очередь кормила селян. Ни трактора, ни автомобиля местные жители не встречали вживую, в кино разве что…

Саманные хаты

         Дома все были саманные и турлучные, кирпич хуторяне и не видывали. Оно было и неплохо по тем временам, глина – она зимой от мороза, летом от жары хорошо берегла, да и поднять глиняную хатку при большой нехватке мужских рук куда проще, чем каменный дом.

         Дети в труде

         Основным занятием детей было учиться в школе – основным, но не единственным. Огромные огороды с весны до самой осени требовали заботы и внимания. Взрослые работоспособные люди заняты в колхозе. Поэтому в основном дети и старики заботились о домашнем хозяйстве.

Распахивали такие большие участки, как и колхозные поля, быками. Лет с восьми Татьяна Егоровна стала полноценным помощником своей бабушке.

Будни хутрян

Поливали овощи из копанок – вырытых в земле ямок, которые заполнялись высоко лежащими грунтовыми водами, а то и родничок удавалось на огороде выкопать. Такая копанка вычерпывается быстро, но оставь её на время, и так же быстро вода снова прибывает, снова ведром черпай и поливай.

Свиней тут в начале пятидесятых почти не держали, а корову прокормить неполной семье трудно. Так что спасительным выходом были неприхотливые к еде и содержанию овцы, козы и птица. Ещё были большие сады, не «для души», для выживания их держали. За ними тщательно ухаживали. Весной, в заморозки, отогревали деревья, окуривая дымом, а летом и осенью кормились с благодарных веток. Погребов здесь не было, все заготовленные на зиму припасы хуторяне хранили в вырытых в коридорах ямах, перекрытых досками и застеленных сверху травой. Мышей в хатах не водилось вообще. Наверное, им и в поле прокорма хватало.

В школу — в телагрейках

         Татьяна Лиходедова пошла в первый класс с восьми лет. Это ещё считалось не поздно – были родители, которые отдавали детей с десяти лет. Дело в том, что хутор был растянут в длину на четыре километра, и с одного конца отпускать малыша идти в другой не хотелось никому. Было это в самом начале пятидесятых.

Школьники, девочки и мальчики, похожи один на другого почти все – ватные телогрейки и обувь одного покроя. Это потому, что детям погибших фронтовиков телогрейки и сапоги выдавали в школе бесплатно, а что-нибудь другое из вещей купить, хотя бы раз в год, могла не каждая мать.

Выплата за потерю кормильца

У Татьяны Егоровны, как и у многих её одноклассников, погиб отец, были такие, кто потерял мать. Вот и ходили почти все ученики в такой «униформе». Ещё за погибшего кормильца мать в сельсовете получала деньги, но всем ли платили и сколько, неизвестно, потому что папа Лиходедовой был старшим офицером, а как было с осиротевшими солдатскими семьями, она не знает.

Однажды её как дочь погибшего фронтовика отправили в пионерлагерь в Анапу, на другой край света… Ранцы, школьные портфели с картинок – всё это сказочная невидаль. Учебники и тетрадки носили в пошитых матерями и бабушками сумках из брезента и парусины, и только дети из самых состоятельных семей были с такими же самодельными, но кожаными сумками.

В «богачах» числились семьи мужчин (где они уцелели), работающих на самых трудных высокооплачиваемых должностях, а не начальства. Например, дети машиниста паровоза – у него высокая нагрузка и ответственность, но и зарплата выше.

Неравенство

Неравенство прослеживалось ещё вот в чем. Школа давала одежду – вышеупомянутую телогрейку, лаковые сапожки, а на зиму и тёплые войлочные вручала. Но школьных завтраков-обедов не было вообще. Рядом был ларёк, где на переменах детки за выданные матерями копейки отоваривались леденцами, однако одним сладким сыт не будешь. Поэтому каждый ребёнок брал с собой ломоть хлеба, который и был основной пищей. У одних был белый хлеб, у других чёрный, а самые обездоленные приносили кукурузный.

Своё зерно хуторяне мололи на мельнице в Новодонецкой, за каждый помол надо платить. Чем грубее он, тем дешевле оплата, а каждая копеечка была на счету более строгом, чем мы сейчас считаем рубли сотнями.

Хлебные «биржи»

Надо сказать, что ребятишкам и в голову не приходило хвастать одному перед другим достатком. Наоборот, на больших переменах открывались стихийные биржи по обмену кусками хлеба: обладатели белого хлеба меняли его на кукурузный, а те, кто принёс чёрный или кукурузный, менялись на белый. Дети, они ж какие? Чего нету, того и хочется…

К зверятам!

Самым главным развлечением на переменах была ферма с небольшим телятником рядом со школой. Малышню туда как магнитом тянуло, телята – они ведь такие милые, увидишь, сразу очень хочется погладить. Гоняли их оттуда с руганью – базок разве место для гулянки, но спустя время школьники возвращались и снова тянулись к наивным зверятам.

В школу на лодке

Школа на хуторе недолго была, её упразднили. Стали отправлять детей на хутор Гаджировку, пока и там школу не закрыли. Тогда послали всех учеников в Новодонецкую школу. Приходилось их перевозить через реку Бейсуг лодкой. Лодка большая, колхозная, в неё входило восемь детей и две женщины-сопровождающие: одна гребла на вёслах, другая за порядком надзирала. Женщины с малышни глаз не сводили, а самых буйных, бывало, верёвочкой к лодке за руки привязывали – от греха как можно дальше.

Грабёж среди бела дня

         Все крыши на хуторе крыты камышом, и для детей это большая радость. В таких крышах часто селились дикие пчелы. Детвора бдительно следила за ними. Заприметив юркнувшую в глубь пласта камыша полосатую труженицу, шпион тут же собирал ораву себе подобных на подмогу, и начинался грабёж улика прямо среди бела дня.

Такие налёты проходили не безнаказанно, пчёлки-то и медведю не стесняются отпор дать, но дети согласны получить пару-тройку жгучих укусов в обмен на медовые соты – лакомства вкуснее этого в их жизни просто не было.

Дома их могли порадовать только самодельным мёдом, который мастерицы-матери готовили из сахарной свёклы, добавляя в неё муку. Но, конечно, как ни старайся самая умелая мать, а по сладостям любая пчелка легко её превзойдёт.

Деликатесы

Из домашних деликатесов тут был холодец из мяса птицы, который варили к большим праздникам. Самогоном сроду никто не занимался, хотя бы потому, что в год на руки давали по два кг сахара, кто ж его на перегонку даст пустить? К праздничному столу выставлялась некрепкая бражка, изготовленная из сахарной свёклы.

Детям до спиртного дела не было, а вот холодец из домашней птицы самое то. И ещё изредка доступная вкуснятина: на мельницу в станицу дети носили вишни, взамен получая немного макухи. Это был пир! В почёте была и репа, из которой умелые хозяйки готовили вкуснятину.

Босоногое детство

         Летом, едва спадала жара, малолетние жители хутора собирались в стайки — человек по двадцать. Среди них была мода ходить босиком, хотя казённая обувка и имелась. Просто нравилось бегать без обуви, и всё тут, никакие занозы и колючки эту охоту не отбивали. В продаже появились йод и зелёнка — очень дорогие по тем временам. Матерям приходилось поднапрячься, чтобы обзавестись этими нужными вещами.

Мама Татьяны Егоровны пряла овечью и козью шерсть на веретене, вязала носки, продавала их и на вырученные деньги покупала зелёнку.  Летом детвора бегала разукрашенная жёлтыми и зелёными пятнами антисептиков не хуже индейцев.

До поздней ночи – палкой домой не загонишь — играли в прыгалки через самодельные скакалки из тряпочек и веревок, а потом у них появились и фабричные.

Спички детям не игрушка

А когда на хуторе объявились фабричного изготовления мячи, это была революция в извечных сельских детских играх. А вот что спички детям не игрушка, это была не поговорка, а жизненное кредо. Взрослые тщательно прятали спички и строго наказывали тех детей, которые пытались играть с огнём: баловство с ним легко могло привести к гибели целого селения.

Под гору, в сугроб!

Зимой тоже не скучали. Пусть дни короткие и холодные, и снега нередко наметало до самых крыш. Взрослым досада, потому что из снегоуборочной техники только лопаты-грабарки мощностью в одну человеческую силу, а вот для детей начинались новые забавы.

Целая очередь выстраивалась к одной из хат, крышу которой превращали в стартовую площадку, а сугроб возле стены в горку. И катались с заснеженной крыши на санках. Это было очень весело для детворы и хлопотно для родителей: всегда кто-то из взрослых следил, чтобы чада не полезли куда не надо и не провалились в трубу дымохода, с них станется.

Прощай, хуторок

         Так прошло несколько лет жизни. Детство стало украдкой, не прощаясь, уходить вдаль. Вместе с ним медленно угасал родной хутор. Если в станицах появлялись больницы, новые магазины, богатели техникой колхозы, работали школы и клубы, то в Рассвете ничего этого не предвиделось. И кто мог, перебирались ближе к цивилизации.

Семья Татьяны Егоровны тоже давно готовилась к переезду: мама

собирала деньги, а ещё и бабушке потом стали платить пенсию. На эти сбережения, когда девочка пошла в пятый класс, её семья купила домик в Новодонецкой.

Только в станице она впервые увидела кирпичный дом, чудо чудное – пашущий трактор, а какое впечатление произвёл автомобиль, и сейчас ей помнится.

         Назад, в детство

Детство есть детство, мало кто о нем вспомнит с упрёком, как бы трудно в то время не было. Трудно – было, но не плохо. Татьяна Егоровна говорит, что за все годы жизни на хуторе даже не знала таких слов, как «пьяница», «наркоман», «бандит», эти понятия она осознала гораздо позже. Просто не было вокруг такого, и эти слова за ненадобностью не произносились. Но снова вернуться к такой жизни, как в детстве, она не хочет: послевоенные годы не зря считаются тяжёлыми.

Закончив школу, Татьяна Егоровна отучилась в городе и стала в нашем районе педагогом. Многие земляки её знают и уважают. А хуторок с нежным именем Рассвет остался жить только в помине. Он хранится в памяти людской, а на современных картах района его нет.

Евгений Бойко, «ВС», сентябрь 2020. Фото к материалу: www/kubangenealogy.ucoz.ru